Как же ты, бедненькая, замуж выйдешь?» — эти бабушкины слова Нина помнила с детских лет, они запали в душу и отзывались болью каждый раз, когда она слышала высказывания по поводу собственной внешности. В детстве боль была терпимой, девочка не до конца понимала, что значат эти слова, но интонации бабушки Кати и её жалостливый взгляд запали в сердце. И если б только бабушкины… Мамы других девочек в детском саду поспешно отводили от неё взгляд, но исподтишка всё же разглядывали и качали головами. Соседки в подъезде вздыхали при виде девочки, а мамины подружки откровенно жалели Алёну, Нинину маму. Её никогда не называли Леной, Ленкой, Еленой, только Алёной, Алёнушкой, в крайнем случае — Алёнкой.
Красивая, высокая, тоненькая, как тростиночка, даже после рождения двух детей, Алёна Соловьёва приковывала взгляды мужчин, заставляя женщин завистливо вздыхать. Ей не нужна была никакая косметика: тёмные брови вразлёт, сияющие карие глаза, открытая улыбка, шикарные тёмно-русые волосы, — казалось, ей достались от матушки-природы все возможные дары. Алёне с детства стоило только взмахнуть длиннющими ресницами, и её желания исполнялись.
Алёна была абсолютно уверена, что красота откроет перед ней все двери, мужчины должны лежать у её ног и обеспечивать безбедную жизнь. А она при этом никому ничего не должна. Семью (во всяком случае — в обычном её проявлении) Алёна создавать не собиралась.
— Ещё я носки чьи-то не стирала? Никогда в жизни! Пусть радуются, что я позволяю себя любить!
— Эх, тебе б ещё Бог ума вместе с красотой отсыпал. Если б не характер твой упёртый, — вздыхала Алёнина мать, Катерина Степановна, — ты б как сыр в масле каталась, а не мыкалась с двумя детьми одна.
— И зависела бы от какого-нибудь мужика, исполняла бы его прихоти! — парировала Алёна. — Нет уж, дудки, жить я ни с кем не хочу. Свободу у меня никто не отнимет.
— Дура ты, дура, Алёнка! А детей твоих кто кормить будет?
— Как-нибудь прокормлю, с голоду не умрём, найдутся добрые люди, — говорила Алёна после расставания с очередным кавалером, которые сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе.
Она ненавидела родную Истру, где родилась и выросла, и всю юность стремилась вырваться из «этого болота», но судьба, будто в насмешку, снова и снова возвращала её в нелюбимый город.
Дети у Алёны появились почти случайно. Отца Нины никто не знал. Алёна, увлечённая очередным толстосумом, уехала из городка на всё лето. А осенью неожиданно вернулась, такая же красивая, но с небольшим животиком. На резонные вопросы матери: «кто отец?», «где он?» — ответила равнодушно:
— Этот мерзавец меня бросил. Я-то думала, что ребёнком его привяжу, сразу залетела, денег-то у него куры не клюют. Хотя, конечно, в постель с ним только с закрытыми глазами можно ложиться: очень уж некрасивый.
— Как же ты забеременеть от него, такого страшного, не побоялась?
— Я уверена, что мой ребёнок будет на меня похож, — заявила Алёна и прогадала.
Всю беременность будущая мамаша проходила легко, никакого намёка на токсикоз, она даже в весе прибавила всего пять килограммов. Нина родилась в срок, почти не доставив матери боли и неудобств.
— Какая скромная дочка у тебя, — заметила грубоватая акушерка, принимая девочку. — Тихонько выродилась, еле слышно крякнула, спокойненько лежит себе, не требует внимания. Иные ишь как орут, а эта молчит и глазёнками хлопает.
— А что она красная такая и страшненькая? — недовольно протянула Алёна, взяв малышку на руки.
— Так они все, маленькие, не красавцы, — улыбнулась акушерка. — Зато ладненькая какая, аккуратненькая. А потом, глядишь, и на тебя станет похожа.
Но, видимо, кто-то сверху решил, что не быть девочке Ниночке не только красивой, но даже хорошенькой. С раннего детства малышка была откровенно некрасивой. Серенькие маленькие глазки, оттопыренные ушки, большой лягушачий ротик. Ничего общего с привлекательной матерью и вполне симпатичной бабушкой.
— Ох, девонька, трудно тебе в жизни придётся, — вздыхала бабушка Катя. — Кто ж тебя такую полюбит?
— Почему трудно? — маленькая Нина поначалу не придавала значения словам любимой бабули, тем более что именно с ней девочка проводила почти всё время, пока мать устраивала свою личную жизнь. — Ты же меня любишь! — обхватывала она ручонками бабушкину голову и заглядывала ей в глаза.
— Люблю, внученька, потому и жалею.
— Это сейчас, пока я маленькая. А вырасту и стану тебя жалеть, когда ты старенькая будешь.
Алёна появлялась на горизонте дочери редко. Поначалу она наряжала девочку в яркие платьица, повязывала нарядные банты, но, когда стало очевидно, что дочка на неё абсолютно не похожа («лицом не вышла»), сразу потеряла к ребёнку всякий интерес и спихнула Ниночку на бабушку. Алёна откровенно стеснялась, что у неё растёт такая некрасивая дочка, и говорила об этом, не боясь травмировать ребёнка:
— Мам, ну как я могу с ней гулять? Люди ведь смотрят, сочувственно вздыхают. Хочется сквозь землю провалиться. Как я могла такую уродину родить?
— Тише ты, глупая, Ниночка услышит, — шикала на неё мать, но Алёна лишь пожимала плечами.
— А, да ладно, всё равно узнает, пусть заранее готовится к реальной жизни.
Нина слушала эти разговоры, не всегда понимая, что они означают, но то, что мама её не любит, знала точно. И очень страдала от этого. Совсем маленькая, она пыталась завладеть вниманием Алёны. Специально падала и разбивала в кровь коленки, громко плакала и звала маму. Мать страшно раздражалась, хватала Нину под мышки и тащила подальше от людей. Потом и вовсе перестала брать дочку с собой, даже в садик её отводила бабушка. Алёна однажды решила сдать девочку в круглосуточные ясельки, но бабушка воспротивилась:
— При живых родственниках ребёнок не будет ночевать в казённой постели, и думать не смей! Я так сказала!
Алёна фыркнула, но спорить не посмела. Катерину Степановну она побаивалась, та за словом в карман не лезла и на непутёвую дочь влияние имела.
Когда Ниночке исполнилось три года, Алёна родила сына, Никитку. И тоже без отца. Заезжий командировочный наплёл с три короба, обещал горы золотые, а в итоге тихо уехал, не оставив ни денег, ни своих контактов. Ничего нового, обычная банальная история. Алёна пропустила срок аборта, и ей ничего не оставалось, как рожать. Сына женщина носила тяжело, отекала, покрылась пигментными пятнами и не могла дождаться, когда уже «этот гадкий ребёнок» появится на свет.
Мальчишечка родился славный, очень похожий на саму Алёну, с длинными тёмными волосиками и большими карими глазками. Алёна влюбилась в сына сразу и безоговорочно. Она не отходила от него ни на шаг, вскакивала по любому его писку, отгоняла Нину, которая пыталась разглядеть братика. И без того ненужная дочка стала раздражать своей некрасивостью ещё больше.
— Мам, ну посмотри, какой Никитка красавец, а Нинка?.. Ну зачем я только её родила? Сделала бы аборт, и дело с концом! — не стесняясь дочери, возмущалась Алёна.
— Как только язык у тебя не отсохнет такое говорить? Ты ж мать, а не мачеха. За что ребёнка обижаешь? Её, что ли, вина, что мать-дура на деньги повелась да родила бог знает от кого?
Алёна только отмахивалась, не в силах справиться со своей нелюбовью и равнодушием к дочке. Сыном она гордилась, таскала его с собой к подружкам, демонстрировала знакомым, даже в поликлинику с ним ходила сама. У Никитки всегда были яркие шапочки и курточки, а Нине покупалась одежда неброских цветов, чтобы «не привлекать внимания» и «не ловить на себе сочувственные взгляды», как говорила Алёна.
Маленькая, худенькая, с острыми коленками и лопатками, торчащими ушками, неровными зубами, лет с шести Нина всегда старалась съёжиться и стать незаметной, чтобы не раздражать мамочку, которую девочка одновременно и любила, и боялась, — неизвестно, что больше. «Не лезь», «не тронь», «отстань», «не мешай» — этими окриками, как правило, сопровождались любые Нинины попытки стать ближе к матери. И девочка, осознав к первому классу, что мама её стыдится, перестала требовать внимания, но, как ни странно, не замкнулась и не превратилась в угрюмого, нелюдимого ребёнка. Она словно нарастила невидимую броню, защитившись от жестокости окружающего мира. Нина придумала, что прячется в стеклянный кокон, в котором можно затаиться, заслышав насмешки или колкости. «Я в стеклянном домике, он очень-очень крепкий и непрозрачный изнутри, — фантазировала девочка, — я всех вижу, а меня никто не видит, всё плохое разбивается о мой домик и отлетает назад, в тех, кто меня обижает». Такую своеобразную мантру Нина повторяла в минуты отчаяния.
Она скоро поняла, что именно дети могут обидеть больнее, чем взрослые, они бьют так, что душевные раны долго не затягиваются. Нина не озлобилась, она просто перестала пускать в душу тех, кто пытался её обидеть. Чего ей это стоило, не знал никто, кроме любимой бабули. Только с бабушкой Нина делилась переживаниями, обидами, у неё на коленях прятала залитое слезами лицо и рыдала взахлёб после очередного унижения. И лишь с бабой Катей Нина становилась самой собой: ласковой девочкой, доброй и открытой, всегда готовой помочь и поделиться всем, что у неё есть.
Во втором классе у Нины появилась подруга Аня. Девочка осталась на второй год из-за болезни. Первого сентября её привела в Нинин класс чужая учительница, поставила у доски и отвлеклась разговором с классной руководительницей. Новенькая стояла посреди класса, худенькая, стриженная под мальчишку, с нелепо огромным для её тщедушного тельца портфелем, а новоиспечённые второклашки уже нашли для себя жертву и, показывая на неё пальцем, хихикали исподтишка. На глазах новенькой появились слёзы, и Нина, сама от себя не ожидая такой решимости, встала с места и потянула девочку за руку. В это время учительница, которая и привела новенькую, спохватилась, услышав звонок на урок, скомкано представила девочку:
— Это Аня Симакина, она осталась на второй год, потому что долго болела. Теперь она будет учиться с вами, — и убежала.
— Второгодница!
— Больная!
— Вшивая, — детские выкрики заглушали голос учительницы, пытавшейся перекричать своих подопечных.
Новенькая девочка съёжилась на своём стуле, пытаясь сделаться незаметной, пряча глаза с готовыми пролиться слезами.
— Тихо! Ребята, замолчите! — учительнице удалось, наконец, восстановить тишину. — Ане сделали операцию, удалили опухоль. Ей нужно помочь, а вы ведёте себя как дикари, попавшие в приличное общество. Вам должно быть совестно за своё поведение!
Дети пристыженно замолчали, а Нина погладила новенькую по спине и громко сказала:
— Я буду помогать Ане и никому не разрешу её обижать!
Новенькая удивлённо подняла голову, повернулась к Нине и робко, сквозь слёзы улыбнулась. С того самого дня у Нины появилась подружка, настоящая и верная. А Нина перестала прятаться, смущаться и бояться, что её обидят, обзовут или посмеются над её внешностью. Их стало двое, а это уже сила.
Аня, несмотря на кажущуюся хрупкость и беззащитность, оказалась бойцом. Она перенесла две тяжёлые операции, химиотерапию и облучение. Болезнь отступила, прогноз врачей был благоприятный, но девочке предстояла долгая реабилитация. Из-за болезни она пропустила почти весь школьный год и вынуждена была прийти учиться в Нинин класс. Физически она была ещё слаба, но силы духа, как выяснилось, девочке было не занимать. Враждебность, проявленная ребятами в первый день, быстро прошла. Задетые словами учительницы и удивлённые тем фактом, что маленькая непопулярная Нина встала на защиту незнакомой девчонки, одноклассники приняли новенькую и даже немного зауважали тихую, незаметную Нину.
С тех пор Нина и Аня больше не расставались. Вплоть до девятого класса они просидели за одной партой, вместе ходили в школу. Аня жила в соседнем доме, и чаще всего Нина заходила за вечно опаздывающей подружкой по утрам. Вдвоём они возвращались домой, иногда делали уроки у Ани дома. У Нины им мешал Никита, он жил с матерью, но частенько оставался у бабы Кати и не давал покоя подружкам: вертелся под ногами, подслушивал девичьи тайны, влезал в разговоры. У Ани же было спокойно: мама целый день на работе, младших братьев или сестёр у неё не было, и девчонки были предоставлены сами себе.
Анина мама, Наталья, очень обрадовалась, что у дочки появилась подружка. После болезни Анюта замкнулась и только в больнице, в детском отделении, где у всех были схожие проблемы, становилась сама собой — бойкой и открытой, фонтанирующей идеями. С остальными же детьми превращалась в ёжика, легкоранимого и скрытного. После химиотерапии у Анюты плохо росли волосы, а рыженькие ресницы и редкие бровки, только-только появившиеся на худеньком личике, заставляли девочку смущаться и съёживаться в ожидании насмешки. Нина научила новую подружку не обращать на издёвки внимания. Ей и только ей рассказала Нина о тайном стеклянном коконе, в который она пряталась всякий раз от жестокости одноклассников. Кому как не Нине было знать, каково это — слышать гадости в адрес собственной внешности, идти сквозь строй измывающихся мальчишек и девчонок. И как с честью выходить из подобных ситуаций, не расплакавшись на людях. Оказалось, правда, что вдвоём уже не нужно так часто прятаться, — можно обороняться, отвечать на гадкие выпады и иногда побеждать!
Аня, в свою очередь, научила подружку заплетать сложные косички, подбирать подходящую причёску, ходить не сутулясь. Да что там! Она научила Нину жить по-другому — в мире, где есть подружка, к которой можно прийти с любой радостью или бедой. Нине, лишённой материнской любви, казалось, что она заново родилась на свет. Ведь рядом теперь был человечек, любящий её. А ведь, кроме бабули (ну и немного Никитки), она никому никогда не была нужна. У Анютки дома Нина оттаивала, мама подружки, тётя Наташа, приняла её как родную. Папы у Анютки так же, как и у Нины, не было. Вернее, как, задорно смеясь, говорила сама Аня, «он, конечно, теоретически был, вон я какая рыжая да конопатая в него уродилась, мама-то у меня тёмненькая, смуглая. Но я его никогда не видела. Да он мне и ни к чему. Раз бросил маму, значит, и мне не нужен».
В доме у Анюты царила совсем другая атмосфера, нежели у Нины. Дочка с мамой жили дружно, много шутили, старались не говорить об Аниной болезни. И к Нине тётя Наташа сразу отнеслась с симпатией, никто не говорил гостье, что она не так ест, не так разговаривает, что она некрасивая и неловкая, как это постоянно практиковала Алёна по отношению к дочери. Тётя Наташа, или, как её почти сразу стала называть Нина, «тётя Ташенька», радовалась каждому приходу Нины, относилась к ней, как к своей племяннице, усаживала обедать или ужинать, подсовывая вкусности, так же как и Анютке.
Именно тётя Наташа отвела Нину к хорошему стоматологу-ортодонту и почти силой заставила девочку надеть брекеты. Нина плакала, говорила, что с этими железками она и вовсе уродиной будет, на что невозмутимая Анина мама неизменно отвечала: «Зато зубки будут ровненькие. Потом радоваться станешь». И только тот факт, что Анюте тоже поставили пластину на передние зубы, немного успокаивала. Вдвоём отбиваться от вредных мальчишек, тут же нашедших ещё один повод дразниться, было чуточку легче.
