ПРОЛОГ. ВАРВАРА
«Если ты это читаешь — уже слишком поздно!» Всего лишь несколько слов и ещё адрес: Лермонтова, 18.
Я нашла эту записку у сына в рюкзаке, когда привычно извлекала из его недр футбольную форму для очередной стирки.
Сначала всё шло как обычно. На пол к стиральной машинке безжалостно летели гетры, спортивные трусы, скрученные в невообразимое нечто вместе с футболкой, остро пахнущей по́том молодого здорового парня после хорошей физической нагрузки.
Я невольно вздохнула: «Эх, Лёшка, Лёшка! Пятнадцать лет уже, девчонки табуном следом бегают! Ну когда уже научишься быть хоть чуточку аккуратнее?»
И тут из рюкзака на самую верхушку образовавшейся кучки выпало нечто непонятное: плотно свёрнутый комок бумаги.
Вообще-то, у меня нет привычки читать чужие записки, даже если это касается моего сына. Но тут материнское сердце тревожно ёкнуло. Рука сама потянулась за бумажкой, и пальцы, деревенея, вначале развернули её, а потом, на автомате, тщательно разгладили. И я уставилась на этот текст, раз за разом пробегая его глазами и пытаясь осознать опасность происходящего.
Я знала этот адрес: Лермонтова, 18. Да что там — все в нашем городе его знали! Высотка самоубийц. За последние несколько недель восемь подростков Лёшкиного возраста покончили с собой, совершив с крыши именно этого дома последний полёт в вечность.
Что это было? Новая смертельная игра? Какой-то нечеловечески жестокий вызов? Изуверский замысел чьего-то больного воображения?
Тайна пока так и не была раскрыта. Знакомые и друзья погибших ребят хранили молчание или исчезали из города.
Сердце больно толкнулось у меня за грудиной, возвращая в тревожную реальность. Лёшка!
Я не помню, как, уронив записку на вещи сына, сорвалась с места и рванулась к этой злополучной восемнадцатиэтажке, теряя на бегу тапки в буквальном смысле этого выражения.
В висках больно билось одно лишь слово: «Поздно! Поздно! Поздно…»
Надежда ещё жила в моём сердце, когда я подлетела к высотке. Но, увы, записка оказалась пророческой.
Это случилось прямо на моих глазах. Мой мальчик, мой единственный сын, мой подающий надежды футболист и любимчик девчонок шагнул мне навстречу, раскинув руки, и все восемнадцать этажей отозвались ликующим эхом на мой леденящий душу крик: «Лёшка, нет!»
А потом он лежал, весь изломанный, на асфальте возле единственного подъезда зловещей «свечки». Того самого подъезда, где уже восемь раз заваривали люк на чердак, но каждый раз он вновь странным образом оказывался открытым.
Зачем-то я смотрела, как жадное сияние жизни постепенно уходит из его светлых глаз, делая их абсолютно такими же, как этот асфальт: серыми и тусклыми. И одно я смогла понять точно: мой сын сам не знал, для чего он это сделал. Словно кто-то привёл его на крышу этой высотки и направил в материнские объятия. Только ровно на восемнадцать этажей ниже…
Лёшка был девятым подростком, съеденным жуткой высоткой. Девятым, но, боюсь, не последним. Потому что смертельно опасная записка куда-то исчезла. Мои соболезнования тому, кто её обнаружит.
А я отправляюсь на свидание к собственному сыну. Адрес вы знаете. Лермонтова, 18…
