Глава 1. Лента
Слова врача повисли в стерильном воздухе кабинета, пахнущем хлоркой и лекарствами. «Вы беременны».
Люба замерла, и мир на секунду распался на осколки: белый халат, блестящий стетоскоп, напряжённые пальцы мужа на её руке. Потом осколки сложились обратно, но уже по-другому. Тошнота, что всё утро подкатывала к горлу горьким комом, оказалась не болезнью, а чудом.
Беспокойство, что грызло все эти недели, растаяло, словно туман под утренним солнцем. Люба и Глеб переглянулись, и в их глазах вспыхнула одна и та же мысль: «Теперь всё по-настоящему».
— Какой срок? — Глеб выдохнул вопрос, который, казалось, ждал всю жизнь.
— Небольшой. Судя по результатам анализов, около девяти недель. Сейчас самое опасное для беременной женщины время. — Доктор поправил очки на переносице, и стёкла блеснули, словно предупреждая. — Первый триместр, понимаете ли. Поберегите супругу.
Доктор посмотрел на Любу. Та отвела взгляд, но губы её дрогнули в смущённой, тайной улыбке. Казалось, она уже чувствовала, как внутри зреет новая жизнь — тихая, пока ещё безымянная.
— Вам теперь нужно встать на учёт и сдать анализы, сделать УЗИ, до тридцатой недели появляться раз в месяц, чтобы просто наблюдать беременность. Далеко живёте?
— Нет, не очень. Когда можно будет узнать пол малыша? — голос Любы прозвучал тихо, почти шёпотом.
— Обычно мы определяем пол на тридцатой неделе, раньше не стоит этого делать.
— Так долго... — не выдержал Глеб.
— Что уж там говорить, нужно поберечь материнский организм, он сейчас очень хрупкий, как хрустальная ваза, видите ли.
— Ой да ладно вам, «как ваза»! Моя Любушка сильная лошадка, крепкая! — Глеб хитро ухмыльнулся и ладонью, тяжёлой и тёплой, хлопнул жену по плечу.
Люба почувствовала, как щёки заливает краска. Захотелось провалиться сквозь линолеум, исчезнуть, стать невидимкой. «Зачем он так?» — металась мысль где-то глубоко внутри, но сказать вслух она ничего не могла.
— А насчет пола… Что его проверять? Я и так знаю: мужик там, крепкий и сильный, такой, как я, — продолжил Глеб, и в его голосе зазвенела сталь. — Ладно, доктор, спасибо, обрадовали. Ну мы пошли?
Врач кивнул, затем посмотрел на смущённую женщину, но ничего не сказал. Его молчание было красноречивее любых слов.
***
Парк встретил их шёпотом листьев и тёплым дыханием ветра. В этом северном городе такая погода в середине апреля была чудом. Солнечные лучи цеплялись за голые ветки, выманивая из почек листву.
— Мороженку хочешь? — Глеб одной рукой взял жену за ладонь, а другой поправил воротничок её нежно-розового платья, купленного в универмаге.
— Давай, — улыбнулась она, а когда он помчался к ларьку, крикнула вдогонку: — Пломбир только!
Глеб не бежал — летел, подбрасывая на ходу мелочь в кармане. Перед ларьком замер, ослеплённый внезапным видением: сын, его Пашка, бежит рядом по траве, смеясь и показывая на самолёт в небе.
— Мужчина? Мужчина?! — голос продавца выдернул из грёз.
— Что? А, нет, прости, мужик... — Глеб тряхнул головой. — Я сегодня узнал, что стану отцом. Понимаешь? Сын у меня будет! Ох и заживём!
Полный мороженщик в заляпанной белой футболке улыбнулся.
— Тогда берите два стаканчика, второй — в подарок. Поздравляю! Придумали имя?
— Да что придумывать... Как моего деда — Пашей. Он погиб под Сталинградом. — Глеб замолк, его взгляд устремился куда-то вдаль. — Бабушка у меня была золотая, одна растила троих сыновей. Мой отец — её младший, как и я у него. Дядя Вадим, старший брат отца, в Афганистане служил, не вернулся... 1982 год.
Он сделал паузу, непроизвольно сжав пальцы.
— Отец мой… он на заводе работал, прессовщиком. Руки в ожогах всегда. Помню, как он приходил уставший, молчал. А однажды просто не встал с кровати — сердце. Мне тогда шестнадцать было. Мать после этого как подменили, в себя ушла... Через год и её не стало.
Глеб смотрел на продавца, но видел будто что-то другое.
— Так я и остался один. Меня соседка приютила, мамина подруга, так и жил с ней, как с матерью. У неё, кроме меня, никого и не было, она не рассказывала почему, а я не спрашивал. Из армии — в общежитие, потом женился... — его голос окреп, в нём появились стальные нотки. — А теперь у меня будет сын! Настоящий продолжатель рода! Чтобы всё было не зря.
— Значит, у достойного деда будет достойный внук Павел! Берите оба в подарок.
— Не-не, ты тут стоишь на жаре, не могу я так... — Глеб сунул деньги в окошко. — У меня праздник!
Вернувшись к жене, Глеб отдал ей стаканчик, и пальцы его на секунду задержались на её ладони — не ласково, а будто ища точку опоры.
— Заждалась, Любушка?
— Да нет, что ты? Я сижу себе на лавочке, в тепле, птички поют. Смотрю на детей. Видишь, вон там, под деревом в тени? В мячик играют.
— Дедуля мой, Павел... Он не под Сталинградом погиб, — вдруг глухо сказал Глеб, глядя куда-то поверх головы Любы. — Его в сорок втором в болотах под Ленинградом снайпер снял. Бабка просто всем про Сталинград говорила, чтоб славнее было. А на самом деле — грязь, вши и одна пуля. Вот и вся геройская смерть.
Глеб резко откусил мороженого, словно хотел проглотить эту мысль. Люба смотрела на него, затаив дыхание. Впервые она увидела в глазах мужа не стальную уверенность, а смущение и стыд. Будто он выдал чужую, не свою тайну.
Они ели мороженое молча. Сладкий холод обжигал нёбо. Люба чувствовала, как внутри неё зреет новая жизнь — тихая, пока ещё безымянная. Затем Глеб вдруг сказал:
— Мороженщик — классный мужик, хотел угостить нас с тобой мороженым. Но ты же знаешь, что я так не могу, купил оба. Говорю, Пашка у нас родится.
— Какой Пашка? — Люба приподняла голову.
— Сын наш, в честь деда. Достойный будет пацан.
Она помолчала, глотая сладкие сливки и горьковатый осадок от его уверенности.
— Ну… Пашка так Пашка, — тихо согласилась она. Они сидели на скамейке, обнявшись и наслаждаясь мороженым. Любушка, уставившись на цветные шары, создающие радужную палитру, откусила от яркого рожка. Сладкая нежность растекалась по её языку, а вместе с ней приходили и знакомые воспоминания о беззаботных летних днях, когда они с Глебом ещё только начинали встречаться.
Пара посидела ещё некоторое время на скамейке и отправилась в сторону автобусной остановки, чтобы вернуться домой к вечеру. Ехать предстояло далеко, за город.
Дорога в набитом автобусе стёрла яркость только что пережитого чуда. Люба, уставшая, положила голову Глебу на плечо. Он не отодвинулся, позволив ей найти это мимолетное утешение. За окном поплыли серые окраины города, а в её сердце поселилась тихая, щемящая тревога, острая, как щетина на его щеке.
— Странно, — произнесла она, когда они устроились на сиденьях, — вот он, новый день, и всё так же просто...
Глеб кивнул, раздумывая над её словами. В нём самом зрело осознание того, что в их жизни открывалась новая глава. Он подумал, что скоро станет отцом достойного сына, которым сам не смог стать. Это мучило.
— Знаешь, — сказала Люба, наморщив лоб, — мне кажется, у нас будет не просто сын. Я могу только представить, как он будет шалить, забираться на дерево… с гордым видом показывать нам свои достижения.
Глеб рассмеялся, привычно обняв её. Он уже видел их сына, бегущего в шортах по летнему полю, с улыбкой и блестящими в предвкушении глазами. Какой-то признанный художник рисовал этот образ в его воображении, и это вызывало ностальгические ощущения.
— Слышь, — сказал Глеб и даже наклонился немного ближе, — а если он будет как ты? Не жадный, а добрый и отзывчивый.
— Нет, — улыбнулась Люба с лёгкой гордостью. — Он должен быть лучше.
Глеб смутился.
Двери автобуса распахнулись, когда они достигли своего дома, и будущие родители вышли обнявшись. Солнце припекало, нагревая асфальт, и Люба на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь дуновением ветра. Кажется, этот день был идеален.
— Пошли скорее что-нибудь сделаем, — предложил Глеб. — Займёмся, знаешь, подготовкой. Полку в детскую повесим.
— Имя... Пашка, — повторила она, прищурившись. — Как звучит! Надо будет присмотреть, как оно подходит ему.
Глеб почувствовал, что радость и напряжение смешиваются внутри. Он понимал: им предстояла работа и ответственность, но в то же время — чудесный путь, по которому они никогда не ступали.
***
Месяцы пролетели незаметно в череде обследований, УЗИ и одиноких вечеров. Глеб всё время пропадал на вахте, дома появлялся редко — словно гость, забегающий на часок. В эти короткие визиты он рассказывал, как на работе товарищи хлопают его по плечу, поздравляют с будущим наследником. Каждый такой рассказ отдавался в душе Любы тихой тревогой.
Пол малыша они так и не узнали: Глеб был категорически против. «Я и так знаю — сын», — говорил он, и в его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что Люба лишь молча кивала. Он успел поведать о будущем Пашке всем своим коллегам, и те, по его словам, уже не раз поднимали за это стопку.
Когда пришло время рожать, Глеб снова был на вахте. Отпроситься не смог — или не захотел. Люба собрала сумку сама, аккуратно сложив пелёнки, распашонки и крошечный конверт — и поспешила на автобусную остановку, чтобы успеть добраться в роддом вовремя. Дорога показалась бесконечной.
Погода радовала весь год, и осень тоже оказалась на удивление тёплой. Разноцветные листья кружились вальсом у ног прохожих, отвлекая от посторонних мыслей, и словно звали за собой.
«О, успела вовремя, даже есть ещё свободных полчасика! — подумала будущая мама, с трудом выбравшись из переполненного автобуса и поглядев на наручные часы. — Прогуляюсь немного спокойным шагом, отдышусь. А эта больничка больше той, в которой принимал наш доктор, она огромная!»
Люба посмотрела по сторонам и увидела, как несколько подростков сходят с широкой асфальтированной дорожки и, шагая по обочине, пинают разноцветную листву.
«Ну как дети», — подумала она, затем присела на лавочку, что оказалась неподалеку от дорожки.
И тут её накрыло. Волна мыслей, надежд, страхов. «У нас будет самый лучший ребёнок, — убеждала она себя, прикрывая глаза. — Добрый. Тихий. Не такой шумный, как соседский Вовка. И обязательно заботливый...»
Перед её внутренним взором проплывали картины: вот Глеб, сияющий, готовит удочки: «Пашка, пошли на рыбалку!». А вот она сама, уставшая, и маленький сын тянется к ней, помогает нести сумку... «Мы так давно этого
ждали. Мы заслужили хорошего ребёнка. Не такого, как все. Пусть все, кто смотрел на нас свысока, кто шептался за спиной, увидят! Увидят его золотые медали, его пятерки в дневнике... У нас будет самый замечательный малыш!»
Ладонь сама легла на большой, тугой живот, под которым трепетала новая жизнь. «Правда ведь, маленький?» — мысленно прошептала она, и что-то ёкнуло внутри — то ли пинок, то ли предчувствие.
Внезапно она вздрогнула, снова посмотрела на часы. Снова ёкнуло — уже сердце.
— Ой, что это я расселась?! — вырвалось вслух. Пора! Уже пора!
Она подскочила, схватила свою мягкую потёртую сумку и, не глядя по сторонам, побежала к зданию роддома — тяжело, переваливаясь, прижимая ношу к груди, как последнюю надежду.
А на следующий день... На следующий день на свет появилась девочка. Не Пашка. Не продолжатель рода. А она — красивая, розовощёкая, с ясными голубыми глазами, которые, казалось, уже видели всё на свете и теперь с безмятежным любопытством взирали на новую, такую непростую жизнь.
Глава 2. Щит из конверта
По приезде с вахты Глеб первым делом забежал в цветочный магазин, купил небольшой букетик белых роз. Затем заскочил домой, скинул запылённую робу и пулей помчался в роддом повидаться с сыном. Его друзья довезли на красной «пятёрке» и твёрдо решили идти вместе с ним встречать Любу, а заодно и подбросить новоиспечённых родителей до дома.
— Всё, приехали! Ну что, отец, пошли встречать! — сидящий рядом друг молодого папаши хлопнул его по плечу и вытолкнул из машины, так что тот не успел ничего возразить.
Вахтовики ждали недолго. Родильница приготовилась заранее — стояла у выхода, прижимая к груди туго свёрнутый конверт, будто щит. Утром, сразу после обхода лечащего врача, ей выдали все документы. Дежурная старенькая санитарочка сначала помогла запеленать малышку, а затем проводила молодую маму к выходу.
— Что ж ты плачешь-то, милая моя? — спросила она, подходя ближе и обнимая Любу так крепко, словно пыталась передать ей часть своего тепла.
У Любы не было сил даже что-то сказать. Ком подкатил к горлу, а в ушах стоял оглушительный гул. Она не знала, как встретит её муж, да ещё с такой новостью. Глеб ведь так мечтал о мальчике!
— Дочка у тебя, смотри, какая красивая. Давно у нас таких не было куколок; они все, конечно, хорошенькие, но чтоб такая светлая девочка родилась — это редкость. Да и доктор заметил, что она смотрит на всех такими выразительными глазками, словно насквозь видит, — сказала санитарочка, затем опустила голову, немного помолчала и добавила: — Да-а-а, давно такого не было. Хоть все понимают, что новорождённые не видят ещё толком, глупости думать иначе, но тут — вот ведь! — смотрит, да ещё как улыбается, словно ангелочек! Беленькая вся, глазки небесные. Знаешь что, милая моя, держи от меня на память подарок, — санитарочка протянула яркую, широкую, розовую атласную ленту.
Но Любушка не слушала слова санитарочки. Её мысли метались, как пойманные птицы: «Как сказать? Как посмотрит? А вдруг...» Она протянула руку, взяла подарок и, положив младенца на кушетку, что стояла у входа, заменила ею белую на конверте новорождённой. Розовый шёлк обжёг пальцы, как огнём.
— Ну что, пошли скорее, отец заждался, наверно, милая моя!
Старушка-санитарочка подбежала к двери и распахнула её. Когда Люба вышла, санитарочка метнулась к малышке:
— Можно, я её обниму? Такое светлое дитя, и на душе так легко стало сразу!
Люба позволила. Бабушка нежно прижала к сердцу ребёнка, словно вспоминая о своём далёком прошлом. Слезы потекли по её лицу, заполняя морщинки — тихие, горькие, как осенний дождь.
Пока старушка обнимала девочку, мама осмотрелась по сторонам. Затем, когда заметила Глеба у красной машины, забрала дочку, попрощалась с санитарочкой, взяла в руки сумку и направилась туда, где её ожидала слегка поддатая компания приятелей мужа во главе с ним самим. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком.
— О-о-о-о, вот и мать! Ну, иди встречай, — друг снова толкнул Глеба, но уже в сторону приближающейся супруги.
Когда Люба подошла ближе, заметила, что муж засуетился. Она остановилась напротив машины, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Молодой отец с улыбкой до ушей сам подошёл к жене.
— Привет, как всё прошло? — чмокнув её в щёку, поинтересовался он.
— Всё хорошо. Я очень устала, давай поедем домой. Мы на этой машине с твоими друзьями поедем?
— Да, а чё?
— Да нет, поехали поскорее, скоро кормить малыша, да и дома нужно всё приготовить для обеда.
— Так, стой, Люб, дай хоть на сына моего посмотреть…
Мама помолчала немного, затем сказала:
— Холодно на улице, давай домой скорее поедем — и там поговорим.
— Так, стой. Ты чего-то недоговариваешь. Почему лента розовая на конверте?
Тут Любушка поняла, что ей придется сказать сейчас, и только она открыла рот, чтобы произнести те самые — страшные, по её мнению, — слова, как откуда ни возьмись к ним подбежала старушка-санитарочка:
— Матушка, ты ж забыла пелёночки! А ещё держи от меня небольшой подарочек, соску, пусть малышка вырастет большой и здоровой, уж больно она мне понравилась! — затем повернулась к отцу девочки и с улыбкой сказала: — Какие вы счастливые родители, такую красивую светлую доченьку вам Господь подарил, такую светлую, берегите её! Пусть всё будет хорошо, — пожелала сотрудница роддома и убежала обратно.
Все стоящие у машины молчали. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Отец побагровел и, нахмурив брови, рявкнул:
— Всё, постояли — и ладно, поехали давай домой.
Компания упаковалась в красную «пятёрку», двое друзей сели вперёд: один — за руль, второй — рядом, молодых родителей с малышкой усадили назад. Тишина в салоне была оглушительной.
Машина тронулась с места и выехала в сторону частного сектора, за город. Всю дорогу компания молчала, а когда приехали к дому, друзья попрощались с молодой парой, пожелали здоровья и добра — и стремительно уехали, так как знали, что если их друг разозлился, то лучше не находиться рядом.
Знала об этом и Люба, потому просто молча, с малышкой на руках, взяла сумку с вещами и зашла в дом. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто закрыла собой целую жизнь.
— Как же так?! Баба, вот ведь, — Глеб бурчал себе под нос весь остаток дня, а потом и вовсе куда-то ушёл.
Люба весь вечер провела в тишине, понимая, что с этого момента её муж, скорее всего, изменит к ней отношение. Девочка спала в кроватке, а она сидела рядом и смотрела в окно, где медленно гас закат.
Глеб пришёл ранним утром с сильным похмельем.
Люба проснулась от звуков на кухне. Она приоткрыла дверь и увидела Глеба. Он сидел за столом, перед ним стояла фотография его отца. Глеб не плакал, он просто сидел, положив свою большую, грубую руку на стекло, прикрывая лицо на фото.
— Не получилось у меня, батя, — прошептал он хрипло. — Продолжателя... не получилось.
Люба тихо прикрыла дверь, поняв, что это горе — слишком крепкий и горький напиток, и делиться им Глеб не умеет и не хочет.
— Завтракать будешь? — скромно поинтересовалась супруга.
— Нет, я спать! — рявкнул муж и завалился на диван и сразу заснул.
Услышав тихий детский всхлип, Люба подошла к колыбели. Она не взяла дочь на руки — боялась разбудить, боялась, что Глеб услышит. Вместо этого долго-долго гладила крошечную ладонь Павлы одним пальцем, водя им по линиям, будто читая её судьбу. Потом наклонилась и, озираясь на дверь, едва слышно прошептала в тёплый макушечный завиток: «Прости… прости меня, девочка…» Её слеза упала на розовую ленту — ту самую, от санитарочки, — и растеклась тёмным пятном, похожим на клятву молчания.
Утром Любушка принесла дров, чтобы подтопить печь в доме, быстро, пока малышка спала, позавтракала и уселась рядом с кроваткой, которая стояла в выкрашенной в голубой цвет комнате. Стены цвета мальчишечьей мечты казались теперь насмешкой.
Следующим утром Глеб уселся за стол на кухне и твёрдо сказал:
— Значит, так, звать её будут Павлой. Хотел в честь деда — значит, в честь деда будут её звать.
Люба от удивления широко раскрыла глаза, но, понимая, что спорить нет никакого смысла, молча кивнула. «Павла... Девочка с мужским именем. Как ей жить с этим?»
Глеб видел, как дрогнули её ресницы — этот едва уло-
вимый признак боли. Что-то ёкнуло у него под рёбрами,
тупое и знакомое, как старая травма. Он вспомнил, как отец впервые назвал его «тряпкой» за то, что заплакал от ожога. «Мужчины не плачут. Мужчины — продолжатели». Эти слова въелись в кости, стали внутренней осью. И сей-
час, глядя на бледное лицо жены и этот свёрток с дочерью, он чувствовал не злость — пустоту. Страшную, ледяную пустоту, где не должно было быть места девочке с голу-
быми глазами. Он повторил про себя, как мантру: «Павел. Мой продолжатель». Но внутри, в самой глубине, где пря-
тался тот мальчик с обожжёнными ладонями, кто-то тихо спросил: «А если продолжать нечего?».
Имя прилипло к дочери как чужая, не по размеру, одежда. Павла. Девочка с мужским именем, памятник не-
родившемуся мальчику. Она ещё не знала этих слов, но чувствовала их горечь всем своим существом. Когда мама, сжимая её в объятиях, шептала «Павлушенька моя», в её голосе была попытка сгладить острые углы, сделать это имя мягче, домашнее. Но в тишине детской, где голубые стены пели печальную песню о чужой мечте, звучало толь-
ко короткое рубленое «Павла». Именинник, которого не дождались. Ошибка, подписанная пятью буквами.
— Комнату перекрашивать не будем, через пару месяцев ещё попробуем, уж там точно будет пацан, поняла?
— Что уж так рано, давай подождём немного? — неуверенно возразила мать.
— С дуба рухнула? Какой подождем?! Вы и так меня опозорили перед мужиками, бабу она мне тут родила! Сказал, будем пробовать снова — и точка. Всё, давай еду на стол, поем и пойду куда-нибудь, прогуляюсь.
— Нужно воды принести домой, она закончилась, я сама-то теперь не могу: как малышку оставишь одну дома…
— Ладно, схожу к водокачке и принесу пару бочек — тех, алюминиевых, с крышкой.
Глеб поел, затем притащил пару бочек с водой и куда-то ушёл на два дня.
В ту ночь Глеб не пошёл к собутыльникам. Он добрёл до тёмного цеха, где работал его отец, и сел на корточки у запертых ворот.
«Ты бы как поступил? — спросил он у спящей проходной. — Род продлил бы любой ценой или... смирился?»
Ворота молчали. Глеб ударил кулаком по ржавому металлу, оставив на костяшках ссадины. Единственный диалог, на который он был способен.
Отношения у пары ухудшались с каждым днём. Любушка перестала носить яркие вещи, всё чаще надевала строгую одежду, скорее не для себя, а для людей, чтобы выглядеть хорошо. Больше молчала. Её улыбки стали редкими, словно первые подснежники после долгой зимы.
***
Время текло для Павлуши не днями и неделями, а сменой картины за окном. Лёд на лужах сменяла пыль, пыль — жёлтые листья, а потом снова наступала зима, и всё это время её мир медленно, но неотвратимо сужался до размеров детской с голубыми стенами, где она была тихим призраком на фоне громких родительских ожиданий.
Прошло шесть месяцев, и девочка стала вставать на ножки, придерживаясь ручками за опору, гулить малышка не пыталась, всё молчала.
Она первое время была спокойной и тихой, мало кушала, не издавала звуков, всё куда-то смотрела, затем, словно замечая кого-то, широко улыбалась беззубой улыбкой и тихо лежала. Её глаза, небесно-голубые, казалось, видели то, что недоступно взрослым.
Малышка много спала и не доставляла матери никаких хлопот, а когда бодрствовала, пыталась ходить вдоль дивана. Её пальчики с любопытством ощупывали каждый предмет, будто пытались прочитать его историю.
Отец с матерью мало времени проводили вместе, но второго малыша старались завести как можно быстрее, так как Глебу не терпелось скорее понянчить сына. К дочери он почти не подходил, порой даже не смотрел в её сторону, с ней занималась Любушка. Девочка росла в атмосфере молчаливого отвержения, словно комнатное растение в тени.
Время шло, и спустя два года матери наконец снова удалось забеременеть.
В этот раз Глеб намного позже узнал о положении супруги, так как перед её походом ко врачу уехал на вахту на шесть месяцев. Люба — беременная — уделяла внимание дочке. Дома работу тоже никто не отменял: нужно было заготавливать вовремя дрова, ходить на водокачку — с санками зимой и с тележкой на колёсах летом — всё с теми же алюминиевыми баками. Всё это приходилось делать Любе. Её спина гнулась под тяжестью вёдер, а живот рос, словно спелый плод.
Дочка Павлуша много ходила, ей всё было интересно, всё она трогала своими маленькими ручками, а когда мама не обращала на неё внимания, начинала капризничать, но разговаривать так и не пыталась. Её молчание было красноречивее любых слов.
Когда Глеб вернулся домой с вахты, Люба была уже на седьмом месяце беременности.
Он, открыв калитку ногой, зашёл сначала во двор, затем в дом, бросил сумку у порога и, заметив большой живот жены, спросил:
— Сын?
Любушка промолчала, опустив глаза в пол. Пол был старый, потёртый, в щелях — как и их отношения.
— Тьфу на вас всех! — сказал он, ушёл в комнату и завалился спать.
Вечером того же дня, когда Глеб крепко спал, у дочери разболелся очередной зуб, и она от охватившей её боли закричала. Мать от страха, что Павла разбудит отца, подпрыгнула с кровати, подбежала к дочери, обняла и тихо сказала:
— Тш-ш-ш, тш-ш-ш, ну ты что? Зубик разболелся? — Но дочь не успокаивалась и всё сильнее плакала, её крик был похож на крик раненой птицы.
Тут проснулся отец:
— Чё разорались? Спать не даёте. Не можешь её успокоить? Мать называется! А что говорила мне, а? Девочка спокойная, хорошая и тихая! Врать мне вздумала?
Внезапно Люба прикрыла ладошкой рот и выбежала из дома на улицу, там её в очередной раз вырвало. Когда она вернулась, то увидела, что посреди детской — жутковато-голубой, мрачной комнаты — стояла, словно светясь, её босая двухгодовалая дочь в розовато-жёлтой пижамке. Её белые, ещё пуховые тонкие волосы были растрепаны, она испуганно смотрела на Любу, затем сказала:
— Мама…
Это слово прозвучало как выстрел в тишине. Мать кинулась к ней, обняла и, взяв за маленькую, мягкую ручку, повела к кроватке, чтобы уложить спать.
В этот вечер всё обошлось, дочка заснула на коленях матери, что в полудрёме просидела всю ночь на краю детской кровати, слушая ровное дыхание ребёнка и думая о том, что ждёт их всех впереди.
