Сказочница | Юлия Игольникова

Сказочница

   Раскидала деревня дома свои, большие и маленькие, добротные и захудалые, по берегам озера глубокого. Места там славные, благодатные, щедрой рыбалкой знаменитые. Даже из города частенько народ наведывался, чтобы с удочками и сетями время скоротать, красотами природными полюбоваться да рыбкой свежепойманной полакомиться.
   А за деревней поле широкое простиралось. Возделывали люди землю плодородную, не ленились. И награждала их земля по заслугам за труды их праведные, усердные урожаем богатым.
   А сразу за полем лес тёмной стеной возвышался. Недружелюбно поглядывал он на деревню. Предупреждение в его взгляде читалось, в голосе угроза слышалась. Пронесётся лёгкий свежий ветерок через поле светлое, зелёное в сторону леса и назад уже другим возвращается — запахами сырыми, болотными, тягучими наполненный, неся с собой звуки незнакомые, пугающие.
   Боялись люди леса этого. Не ходили в него. Поговаривали, будто и незачем туда ходить. Нет там грибов и ягод, только топи да места гиблые. А зверь дикий, что обитает там, очень свиреп и беспощаден. И детишкам своим с малолетства родители внушали: «Не ходи в тёмный лес! Как только поле закончится и солнечный свет тонуть и путаться начнёт в лапах еловых и бурьяне непроходимом, сразу домой беги! Да не оглядывайся. Место это коварное, в ловушку заманить может. Покажет тебе грибочек свеженький, крепенький, ягодкой красной подмигнёт, и не заметишь, как в лесной чаще окажешься. А грибов‑то с ягодами там и нет. Обман всё это! Да в лесу‑то заплутать — ещё полбеды. Повезёт, глядишь, и выберешься. Но живёт там (а это точно известно) злая ведьма, что людей совсем не жалует, а детей так вовсе ненавидит. Так вот если к ней попадёшь, то назад точно не вернёшься. Она владения свои зорко охраняет и границ их нарушить никому не позволит!»
   Детишки слушали рассказы такие с замиранием сердца и раскрыв рот. Но чем страшнее и небывалей история выходила, тем больше хотелось им её правдивость проверить и нервишки себе пощекотать. А потому нередко нарушали они запреты родительские. Зачастую всё благополучно оборачивалось. Далеко‑то всё‑таки заходить в лес побаивались. Хрустнет рядом ветка под чьей‑то лапой, или прокричит над ухом сова — им того и довольно. Быстрей бежать в деревню! Потом, правда, после приключений своих героями себя чувствовали, хорохорились и бахвалились перед друзьями своими подвигами. Но бывали, конечно, и несчастные случаи… 

   ***
   Говорила мама Никитке:
   — Не ходи, сыночек родненький, в тёмный лес. Плохое там место, гиблое. Пропадёшь! Ведьма там живёт злая, детишек сильно не любит.
   А сыночек‑то не послушался. Подговорил друзей своих на приключение опасное. И отправились они в тёмный лес. Пока через поле шли, смеялись все и веселились. Но как на лесную землю ступили, шутки закончились. Попритихли ребята. Идут, озираются, от каждого шороха вздрагивают. Один Никитка страха своего не показывает да подсмеивается над дружками:
   — Ну чего дрожите, хвосты поджали?! Нет здесь никого! Лес как лес. Трава да деревья.
   Обернулся он к ним и увидел, что те застыли как статуи. Глаза, ужаса полные, куда‑то за его спину глядят. Потом как закричат хором: «Волк! Волк!» Развернулись как по команде и быстрей бежать из леса!
   Обернулся Никитка и не увидел ничего. Засмеялся им вслед:
   — Эй, вы чего?! Со страху вам, что ли, почудилось?! Нет тут никого!
   Но друзья его уже не слушали. Бежали, только пятки сверкали.
   — Ну и ладно. Как хотите. Трусы! Я и один не побоюсь здесь остаться, — пробормотал он обиженно и дальше пошёл.
   Вскоре лес поредел и расступился. Поляна красивая, цветущая взгляду Никиткиному предстала. А в самом центре её домик ухоженный и добротный стоит. Возле крылечка кусты розовые посажены. И дверка чуть приоткрыта. И такая милая, приятная глазу картина это была, что все страхи мигом улетучились. Ну не может в таком месте замечательном ничего плохого случиться! И мальчик не раздумывая вошёл в калитку. И только на тропинку садовую он ступил, как из дома женщина вышла — не молодая, не старая, не сказать, что раскрасавица, но и не страшная. Милая, пригожая женщина в платье светлом, с косой длинной, вокруг головы уложенной. С улыбкой доброй и приветливой спросила:
   — Кто ты такой, мальчик? И что здесь делаешь?
   — Я Никита из деревни Озёрной, гуляю я здесь.
   — Никита? Уж не Матрёнин ли ты сын?
   — Да, так и есть! А вы что, маму мою знаете?
   — Знаю, как не знать. Ну заходи в гости. Отдохни с дороги. Меня все тётя Фрося зовут.
   — Ну так ведь всё было, Никитка? — уже не улыбаясь, спросила женщина и подняла на мальчика большие тёмные глаза.
   — Так, тётя Фрося, — послушно ответил тот.
   Он сидел на табуретке посредине избы. А у его ног лежал крупный, лохматый чёрный пёс и настороженно поводил ушами, прислушиваясь к разговору.
   — Ну вот и хорошо. Ну так слушай, что дальше было. Отобедал Никита у тёти Фроси и домой отправился. Только одного мальчик не знал: зайти‑то в лес легко, а вот выйти куда сложнее. Идёт он, идёт, а лес всё не кончается и как будто только гуще и темнее становится. И как ни хорохорился Никитка, как ни подбадривал себя, в глазах защипало, слёзы наружу запросились. Затуманили они его взгляд. Он и проглядел опасность. И прямиком в ловушку угодил. И не понял в первый миг, что такое с ним случилось. Что‑то руки, ноги его опутало. Дёргается он, над землёй висит и сдвинуться с места не может. Оглядел себя мальчик со всех сторон: в паутине он гигантской запутался, и уже спешит‑­торопится к нему паук огромный, лапы свои мохнатые когтистые тянет.
   — Тётя Фрося! Не надо, мне страшно! — заплакал Никитка.
   — Нет уж, Никитка, ты дослушай! Не зря ведь ты ко мне пришёл. Должна я тебе сказку рассказать.
   — Не надо! Плохая сказка, страшная! — закричал мальчик и со стула приподнялся.
   Но собака у его ног тут же зарычала злобно и клыки белые обнажила.
   — Присядь, присядь, не торопись, — спокойно сказала женщина. — Мишка тебя не отпустит, пока сказку до конца не дослушаешь. Ну так вот. Закричал Никитка как только мог, зажмурился. Никогда он ещё таких чудищ не видел даже во сне. И представить себе не мог, что такие бывают. И тут слышит сквозь крик свой рёв какой‑то страшный, грозный. Приоткрыл мальчик один глаз и видит: медведь из чащи выходит и к паутине направляется. Паук тоже медведя заметил и сразу спрятался. И как не заметить, не испугаться?! Медведь‑то не простой, а раза в два больше обычного, чёрный, косматый. Встал на задние лапы, передними замахал. Лапа одна больше Никиткиной головы, когти с руку толщиной. Разорвал медведь паутину, и мальчик на землю упал. И уж было поднялся, бежать хотел, да не успел. Сцапал его медведь. Зацепил когтями острыми за плечо и поволок куда‑то. Сам ревёт, хрипит, ноздри раздувает, с клыков жёлтых острых слюна течёт. А Никитка выл от боли и корчился. Плечо его насквозь когтями медвежьими было проткнуто.
   Никитка слушал, опустив глаза в пол, всхлипывал и размазывал слёзы по лицу, но уж больше не возражал рассказчице. Понимал: бесполезно это. А она продолжала:
   — Понял уже Никитка, что не вырваться, не сбежать ему от медведя. Но не знал ещё о том, что медведь этот — людоед. Как на вилку, нацепил он мальчика на лапу и стал мотать его из стороны в сторону: то об землю его ударит, то об дерево. И уж не кричит Никитка, сил на это не осталось, стонет тихонечко только. А медведь не на шутку разошёлся, хрипит, фырчит, ужин вкусный предвкушая. И так сильно раззадорился, закружил мальчика, что тот сорвался с когтистой лапы и в кусты отлетел. Лежит там, весь в ссадинах, в ранах рваных, кровью истекает. Затаился. Вдруг медведь не найдёт. Но зверь свою добычу чует, не отпустит. Вот уж сучья хрустят у самого Никиткиного уха, и слюна на лицо его капает. Закричал мальчик изо всех своих последних сил…
   Не успела рассказчица договорить, Никитка резко сорвался с места, одним махом перепрыгнул сторожевого пса и пулей с криками и воплями вылетел из дома.
   — Да стой! Куда ты?! — крикнула ему женщина вслед.
   — Нет, нет! — дурным голосом орал мальчик. — Не хочу больше слушать, не буду!
   — Да жив, жив Никитка остался, — пробормотала женщина, понимая, что слова её уже не достигнут ушей ребёнка. — Охотники его спасли. Эх, — махнула она рукой, головой осуждающе покачала, — до конца надо сказку дослушивать.

   ***
   — Маруся! Маруся! — закричал Егорка с порога. — Что расскажу тебе! — голос его звенел от возбуждения. — Такая беда приключилась!
   Он залетел в комнату. Светлые его волосы были взъерошены, веснушчатое лицо раскраснелось, а глаза голубые готовы были из орбит выпрыгнуть — так широко они были раскрыты.
   — Да что стряслось‑то, Егорка?! Ты сам не свой!
   Молодая красивая девушка лежала на кровати. Она чуть приподнялась на подушках, поморщилась.
   — Ой, Марусь, что, опять болит? — Егорка кинулся помогать сестре.
   — Да ничего, — махнула она рукой. — Ты как ураган налетел. Испугал меня даже.
   Девушка улыбнулась, и её бледное лицо вмиг посветлело, засияло свежестью и молодостью, а грустные синие глаза оживились, заблестели.
   — Как ты, сестрёнка? — озабоченно спросил мальчик.
   — Да хорошо всё, как всегда, — отмахнулась она. — Ну давай, рассказывай. Вижу, тебе не терпится новостью поделиться.
   — Ох, Маруся, — выдохнул он. — Беда‑то какая случилась!
Никитку еле живого из леса принесли охотники из сосед-
ней деревни. Говорят, медведь на него напал. Живого ме-
ста на Никитке нет. Кровью истекает. Через всё лицо шрам. Уж останется ли жив, неизвестно.
   — Знать, далеко он в лес забрался, раз медведя повстречал. Эх, мальчишки… — покачала девушка головой. — Говорят вам: не ходите в лес…
   — А я и не хожу. Как же я тебя одну оставлю, — возразил Егорка. — Ну давай, Маруся, пойдём ужинать.
   Он помог сестре подняться, откинул одеяло, подал костыли. Она, морщась и вздыхая, спустила ноги изуродованные с кровати. Одна была сильно короче другой и болталась безжизненно, не доставая до земли. Вторая была иссохшаяся, худая и кривая. На неё девушка наступала кое‑как. Брат поддерживал сестру. В его сопровождении она добралась до кухни и, выдохнув, плюхнулась на лавку.
   — Не надо было тебе вставать. Зачем ты мучаешься? Я бы тебе всё принёс. Мне же не трудно.
   — Нет, нет, — возразила она. — Так лучше. Так я себя хоть человеком чувствую, а не колодой обездвиженной.
   — Ну что ты такое говоришь, Маруся! — возмутился брат. — Ты у меня ведь самая красивая!
   — Ничего, Егорка. Мне двигаться полезно. А то залежусь и совсем ходить разучусь.
   Егорка быстро, по-хозяйски накрыл на стол. Дело для него это было привычное, справлялся он с ним хорошо.
   Они немного перекусили. И разговор их возобновился. Егора сильно взволновала история, произошедшая с соседским мальчиком.
   — А как ты думаешь, Маруся, правда ли на Никитку медведь напал? Неужели они в лесу у нас водятся?
   — Откуда мне знать?—девушка пожала плечами.—Я в лесу не была никогда. Только… — она замолчала и задумалась.
   — Что, Маруся? — тронул Егор сестру за руку.
   — В медведе ли дело? — многозначительным тоном продолжила девушка.
   — А в чём? — удивился мальчик.
   — А может быть, это проделки ведьмы, — страшным шёпотом сказала она. — Ведьмы Ефросиньи!
   — Ты правда так думаешь?! — голубые глаза вновь полезли из орбит, а лицо порозовело до кончиков ушей.
   И тут Маруся рассмеялась.
   — Испугался?! То‑то же! Кое-что и я могу!
   — Ну и шутки у тебя, сестрёнка, — брат надул губы, а потом вскинул голову. — Но ведь не зря же люди болтают. Может, и правда живёт в лесу ведьма?
   — Может, и живёт, — уже серьёзно сказала девушка. — Мне мама, когда жива была, много про неё рассказывала.
   — Ой, Марусь, расскажи! Я-то маленький был, не помню ничего.
   — Ну слушай. Жила на окраине села девушка. Одинокая была, ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. И откуда она взялась в этих краях, никто не знал. Обособленно жила, почти ни с кем и не общалась. Так если иногда при встрече словом, другим с кем перемолвится. Да и люди‑то не сильно стремились разговоры с ней заводить. Потому как если что скажет она, то так оно и случится. Могла хорошее что‑то сказать, а могла ведь и плохое! За глаза её люди ведьмой-сказочницей называли.
   — А почему сказочницей? — поинтересовался Егорка.
   — Ну вроде как не всерьёз она всё говорила, а будто сказку рассказывала. Ну так вот, бывали и несчастные случаи в деревне. Настасья Ивановна как‑то отправилась в огород картошки к обеду набрать. И мимо как раз Фрося шла, заметила её, шаг замедлила, взглядом долгим поглядела и ближе подошла. У забора остановилась и говорить начала: «Настасья хотела обед сварить, пошла картошечки накопать, да не заметила, как трава сорная в том месте проросла, корни пустила. А корешки‑то у той травы — клубеньки, на картошечку похожие. Ну, Настасья их вместе с картошкой и выкопала, а потом и сварила. Да всю семью накормила. А домочадцы ели и приговаривали: «Удалась картошка в этом году, наваристая, рассыпчатая, только привкус странный какой‑то. Или, Настасья, приправила ты её чем?» Сытые и довольные, разошлись после обеда, а потом долго животами мучились. Исхудали все, побледнели. Да хорошо хоть живы остались!» Настасья Ивановна отругала тогда её и прогнала. Говорила: «Что ты чушь какую‑то несёшь, Фрося? Что за сорняки ещё! Где ты их в огороде у меня увидела?» Но только всё так и случилось. Правда, так и не выяснили, что причиной отравления послужило. Но семья Ивановых сильно намучилась. Конечно, после этого слухи по деревне поползли, что это Фрося беду накликала, мол, может, глаз у неё дурной, а может, и вовсе — колдовство это. Или вот ещё случай был. Рыбаки как‑то на озеро собрались. Шли весёлые, с сетями и удочками. А навстречу им Фрося. И говорит: «Куда же вы? Снарядились мужички на рыбалку, да не знали про то, что сегодня русалочья ночь. Опасное время, коварное! В ночь эту русалки пошалить любят, пошутить, людей поморочить, могут и загубить ненароком». Мужики её слушать не стали, отмахнулись и дальше пошли. А она за ними увязалась и вслед им всё бубнила что‑то. Как один из выживших вспоминал потом, что‑то про лодку пустую да рыбаков, в сетях своих запутавшихся. Ну так всё и вышло. Не все с рыбалки вернулись. Двое ночью на лодке поплыли, а утром друзья их лодку пустой у берега обнаружили. Стали сети тянуть — тяже- ло они идут. Думали, рыба крупная попалась, а там — их сотоварищи с лицами синими, перекошенными. После этого случая и вовсе народ перестал с Фросей общаться. Стороной её обходили. А потом заметили, что у девушки живот растёт. Поняли: беременная она. Сразу и вопросом задались. А от кого?! Ни с кем не жила, ни с кем не гуляла. Стали про неё небылицы всякие сочинять. Будто с дьяволом она знается. И ребёнок в животе у неё от него или от чёрта какого. И все в это верили. А когда дитя родилось, все догадки самые небывалые подтвердились. Потому что не мальчик это был, а самый настоящий чертёнок с рогами и хвостом! Сначала она его прятала, не показывала никому. Но подросло дитя и стало из дома убегать и по деревне на копытцах скакать, своим видом народ пугая. Всё к детишкам приставал чертёнок этот. И непонятно было: то ли играть хочет, то ли пакость какую сделать. И как‑то раз детишки‑то с испугу камнями в него бросаться стали. Да так увлеклись, что даже смешно им и весело сделалось от того, как чертёнок от боли корчится. «Так тебе и надо, дьявольское отродье!» — кричали они. А тот уж на землю упал и подняться не мог. А они всё не унимались. Фрося на крики те прибежала, схватила детёныша своего. Глаза её в тот миг потемнели, брови сошлись. Дети попритихли. А она к каждому подходила и в лицо заглядывала. И никто от этого взгляда её тяжёлого с места сдвинуться не мог. А потом говорить начала: «Злые детишки в деревне той жили. Дело недоброе, ужасное сотворили они. А известно, что за поступки свои рано или поздно ответить придётся. Вернётся к ним беда та, что другому они, безвинному, причинили! Ждать им теперь и бояться часа того, когда она в дверь к ним постучится». Сказала так и ушла.
   — А что же ребёнок‑то её? Остался ли жив?
   — Нет, Егорка. Но не сразу он умер. Помучился ещё. Уж какой бы ведьмой ни была Фрося, а только спасти его не смогла. И сама потом пропала из деревни. Говорят, в лес перебралась, подальше от людей. Там, в глуши и одиночестве, горе своё оплакивает.
   — Ох, Маруся! Какая страшная история! Мне даже жаль чертёнка этого стало. Он‑то вроде ничего плохого не сделал, — Егорка засопел, заморгал, пытаясь скрыть подступившие слёзы.
   — Прав ты, Егор. Ни за что его погубили. Да только мама как‑то раз обмолвилась, что не чертёнок это никакой был, а самый обычный ребёнок, только больной да уродливый.
   И тут уж Егорка не сдержался, заплакал.
   — Ну братишка, ну что ты! Не плачь! Может, и неправда всё это. Мало ли чего люди напридумывать могут. Не хватало нам ещё из-за небылиц всяких расстраиваться.